Читаем без скачивания В архив не вносить. Остросюжетная повесть - Николай Анфимов

– Что я должен сделать?

– Тебе придется признать плен и подписать протокол. Учитывая твои военные заслуги и ранения, «тройка» выпишет тебе не больше десяти лет…

Майор нервно прикурил папиросу, бросил горелую спичку под стол…

…плохо еще то, что гниды натрезвонили про мифическую офицерскую организацию во многих высоких кабинетах, и эта трескотня будет сильно нам мешать. Много хороших людей загубят, сволочи. У меня сердце кровью обливается, как подумаю о загубленных офицерах, а помочь им ничем не могу? Имена и фамилии оставшихся в живых, якобы бывших военнопленных, внесены в списки. Дано указание провести тщательное расследование и виновных отдать под суд. Даже если этот архив заранее спланированная акция «Абвера», карточки все равно сделают свое черное дело даже через много лет, копать глубже никто не будет. Архив огромен. Москва разослала списки по областям, сама уже не справляется…

И снова появились сомнения в искренности майора

«Так и вышло, как я подумал вначале допроса – Корюхов оказался тот самый „хороший“ следователь. Красиво работают, – профессионально, далеко пойдут, сволочи. Сейчас скажет про пистолет…»

– За пистолет забудь, в кабинете его нет. Хорошая игрушка, красивая и надежная. Другу подарю, скажу от тебя. Кореш мой, по войне, сейчас большой человек. Наших тварей прошибает в пот от одного его имени, их пути однажды пересекались. Мужик крутой и бесстрашный, служебные полномочия почти неограниченны. Сидит в Москве, на генеральской должности, но звание пока полковник. Вот к нему я и обращусь за помощью…

А мысли крутились разные

«А впрочем, какая разница – подпишу протокол или нет? Подпишут и без меня, только здоровье перед этим отнимут. Влетел я по крупному, запросто могут и к стенке поставить. В нынешние времена ничего удивительного в этом нет – сатана правит бал. А к стенке рановато, мне всего тридцать? Лагерь еще не конец жизни, отсижу и выйду, буду жить, как живут нормальные люди. Майор, похоже, искренне мне сочувствует и хочет помочь. Надо соглашаться, терять то мне уже нечего…»

– Слушай, майор, – почему ты мне помогаешь? Чем я лучше других?

– Все очень просто – я сам два года отпахал в разведке. Лучше других знаю: что такое рейд к немцу в тыл, какой ценой достаются разведчику медали и ордена, знаю, как тяжело бросать тела погибших друзей, когда немец прет по пятам, а у тебя на руках груз, из-за которого они и погибли. Я много чего видел и пережил. А ты мне всю душу расковырял своим появлением в этом треклятом кабинете, будь он трижды неладен! Сразу вспомнил ребят из своего взвода, комбата вспомнил, мы с ним два года в окопах вместе. Эх, брат, такое не забывается, да ты и сам наверняка всех помнишь.

– Да, майор, война навсегда останется в наших душах, – до самого конца!

– Ну, вот, видишь теперь, где собака зарыта?

– Вижу, и начинаю тебя понимать…

Корюхов вскочил из-за стола, нервно заходил по кабинету

– Ты думаешь, я добровольно пришел работать в «контору»? У меня выхода другого не было – два восьмилетних пацана у меня, близняшки. Жена в блокаду погибла. Теща, золотая женщина, спасла ребятишек. С нами сейчас живет, за детьми ухаживает. Она мне как мать родная, всем ей обязан. После войны уволился в запас, устроился на завод инженером. Работаю, деньги неплохие зарабатываю. Вдруг вызывают в горком партии: «Вы же кадровый военный, почему ушли из армии? А не желаете ли поработать в органах? Партия направляет: – попробуй, откажись, со свету сживут. А моим детям кто поможет, если меня не станет?

– Прости майор, я все понял. Делай что задумал, бумагу я подпишу. Но сам не попадись, цена за промах будет высока…

– Поехали дальше! Ранили в голову, в бессознательном состоянии попал в плен. При обыске немцы нашли в кармане гимнастерки медальон смертника, – вот откуда твои данные в немецком архиве. А в принципе, можешь, что и другое придумать, лишь бы было на правду похоже? Через сутки удалось сбежать, вышел к своим. Про плен не доложил: – потому что в начале войны за подобные вещи могли расстрелять на месте без суда и следствия. Вину свою искупил в боях, что доказывают награды и ранения. Подтверждающие документы будут в деле…

– Но как остановить следователя только на факте признания плена? Он же подводит меня к шпионажу в пользу Америки?

– Вот этим я и займусь. Объясняю вкратце для того: чтобы ты не падал духом, пока будешь сидеть в тюрьме под следствием. Кореша моего величают – Кузнецов Петр Иванович. Командует очень серьезным подразделением контрразведки. В определенных кругах личность весьма известная, и наши следователи его хорошо знают. Один раз попытались перейти ему дорогу, получили такую трёпку, что сразу пропало желание связываться с ним. Что мы с полковником кореша, они по сей день не знают, да им и не надо этого знать.

Запомни точно: до сорок третьего года вы служили с Кузнецовым в одном взводе. Командир батальона – капитан Лазарев Захар Петрович. В сентябре сорок третьего Кузнецов сдал тебе взвод и отбыл на повышение в Москву. С тех пор ты его больше не видел. Повторить для ясности?

– Не надо, давай дальше…

– Завтра, в девять утра, Коган выдернет тебя на допрос, будет дожимать до конца. Примерно в десять на его телефон будет звонок. После звонка, он начнет вынюхивать, откуда ты знаешь полковника Кузнецова? Ненавязчиво слей ему мою басню про сорок третий год, по – приятельски, назови Кузнецова – Кузей. Они знают, как его звали на фронте, наводили справки. Не дрейфь, дальнейшие события закрутятся в твою пользу. И еще: постарайся прикинуться простачком, пусть думает, что ты глуп…

Корюхов достал из пачки очередную папиросу, прикурил…

– Скажу больше, пока есть время. В мае этого года, гниды, сдуру или по ошибке, взяли его парня из местного отдела. Уже через сутки стояли под автоматами у лесной речки с привязанными траками на ногах, и с искренними слезами просили дать им шанс исправить свою ошибку. И Кузя им дал этот шанс. Парня выпустили. Но на него не было карточки в немецком архиве, там все было проще…

– Лихой мужик! Они же запросто могли его сдать?

– Кузя не только лихой и отчаянный, он еще умный и прекрасный психолог! А про тот случай я его позже спросил. Он мне отвечает: «Эти тыловые крысы – закоренелые трусы, у них духу не хватит меня сдать. Тем более они прекрасно знают, что мои парни за меня в короткое время их ликвидируют. Пусть пока живут – глядишь, пригодятся еще?»

Вот и пригодились? Ну и парни у него подобраны – оторви и брось! Все прошли войну, соблюдают негласные законы фронтового братства. Кузю уважают и любят, на смерть за него пойдут. А кличут – «Батей», как отца родного?…

В веселом настроении вернулся Коган

– Как идет допрос, Федор, есть положительные сдвиги?

– Сдвиги есть, и сдвиги положительные. Павлов признался, что был все – таки в плену. Утверждает: лишь одни сутки, потом сумел сбежать. Да сейчас он сам все тебе расскажет, парень вроде неглупый, понял, что запираться бессмысленно.

Следователь подозрительно посмотрел на обоих

– Странно? Арестованный так искренне оправдывался, что я чуть было не поверил в его честность? Ну что ж, я рад за Вас, Павлов, лучше поздно – чем никогда. Вы даже не представляете себе как я рад вашему признанию. Правда рано или поздно все равно всплывет, но тогда все будет намного хуже. Ну ладно, и мы, в свою очередь проявим к Вам снисходительность, поместим в хорошую, по тюремным меркам конечно, камеру. Ну а если следствие будет и дальше продвигаться при обоюдном согласии обеих сторон, тогда разрешим свидание с родственниками, и конечно передачу, если таковую принесут?

Федор! Спички и папиросы арестованному можно вернуть. Разрешенные по закону предметы гигиены и белье завтра отдадим. Сегодняшнюю ночь, Павлов, переночуете в камере предварительного заключения. Там Вы будете находиться в одиночестве, обдумайте в тишине и спокойствии свое дальнейшее поведение. Вас переоденут в гражданскую одежду, военная форма в местах лишения свободы запрещена,. накормят, я распоряжусь. А сейчас: вот бумага и ручка с чернильницей, изложите свои злоключения на бумаге. Завтра, на основании вашего письменного признания, составим соответствующий протокол, его так же надо будет подписать, ну и будем работать дальше…

Глава вторая

Павлов лежал на самом краю огромных нар и дремал. Ярус был второй. Переворачиваться с боку на бок и даже пошевелиться было опасно, крайняя доска под тяжестью его тела подозрительно прогибалась, казалось, не выдержит и треснет. Вдобавок ко всему храпел и чесался во сне, сосед справа. «Хорошая» камера была битком набита людьми. По стенам и нарам ползали вши и клопы.

Напротив, через двухметровый проход, в котором находился железный, вмурованный в бетон, стол, и такие же железные, вмурованные в пол, скамейки, стояли вторые огромные нары до предела заполненные людьми.